Имущество русского человека
Хотела ответить на Викин пост, но вдруг наткнулась на этот, и решила совместить, благо тема, по сути, одна. Основной посыл Мещеринова: русские или спились, или живут ради имущества, а кухонные склоки – основа народной жизни.

Больше таких батюшек – и врагов не надо.
Пока читала, услышала по радио: русские ничего не умеют, кроме как на балалайках играть.
На одной из них мы в космос полетели, ага.
Похоже на кампанию, целями которой могут быть, как окончательное добивание, так и некоторая встряска, чтобы расшевелить медведя. Обе нехороши, поскольку ничего, кроме злости и обиды у нормальных русских не вызывают.
Сразу скажу: приведенные батюшкой примеры про жадных мамаш, отбирающих у молодоженов свадебные подарки и проч., не комментирую, ибо на каждый такой пример можно найти воз и маленькую тележку противоположных.
Я сходу насчитала десяток.

Теперь к главному - к имуществу.

Я одна такая дура и не понимаю или только вненациональным (пусть так!) «абрамовичам с дерипасками» разрешается жить ради имущества, оставлять его детям, воспитывать за его счет, учить, преумножать его, а русскому Ване – ни-ни?
Люди, вы всерьёз не понимаете, что всё, что случилось со страной, начиная с 1861 года (и раньше!), произошло из-за русской бедности? Из-за изматывающей тяжелой работы с утра до ночи, когда пластались в огородах, рвали жилы и вкалывали на измор, а всё бестолку?
Вспомните «кухонные склоки» в бунинской «Деревне» и вообще ВСЮ эту деревню – там истоки, а не в «советской власти, которая научила доносить». Только близорукие «русские иностранцы» могут так поверхностно судить. Развелось, понимаешь, блаженных, извиновативших народ до десятого колена: и прощение он должен просить, и каяться, и приговоры выслушивать.

Только зажили маленько с этим имуществом, поборов начальную нищету, как полезли с перестройками – и опять он гол, как сокол. Почему народ, в принципе, поддержал перестройку? Гласности хотел с демократией? Щас.
Имущества.
Богато жить он захотел, но чтобы всем поровну, а не одним Колупаевым, чтобы ушли и постепенно сгладились рознь и зависть, да его опять обнесли, и после всех приватизаций ему достались большие конверты с извещениями о копеечных дивидендах.
Вот он и запил в День России.
А чего ему еще делать?
Молиться, чтобы духовность прирастала?
У нашей знакомой сын инвалид, ей самой под 80 – и такая беда, так она Бога молит, что ей от свекрови однокомнатная квартира досталась: она её сдает и покупает ему и себе лекарства.
Фильм «Старухи» видели?
Вот с чем остались.
Так, где наше имущество? У кого? Почему ВСЕМ можно – а нам нельзя?

В приращении богатства каждого русского человека, каждой русской семьи, сначала материального – с имуществом, которое бы гарантировало от нищеты, унижения и сформировало базу для духовного роста – главный корень.
Русскому духу, ему тоже почва нужна. Надо же на чём-то обосноваться.
Мне возразят: в Германии живут богато, а немецкий дух исчезает.
Что русскому здорово, то немцу – смерть.
Мы никогда не жили богато.
Чтобы ушли зависть и злоба, нужно хотя бы несколько десятилетий пожить в достатке, причем ровным слоем, тогда вернется или заново сформируется общенародная… общинность. Если хотите, особый социализм.
У нас на даче – на нашей улице – большинство домов принадлежит россиянам. Когда приехали к соседям родственники из Израиля, их бабушка гуляла с ними по дороге и показывала: «Тут наши живут, и тут – наши и т.д.»
Вот и нам бы так. А у нас показать не на кого – где наши дома?

Резюмирую: имущество, достаток – основа достоинства, а не причина кухонных склок. Их причины – страх, нервы, боязнь остаться без копейки и осознание того, что никто тебя не защитит, если что, и не поможет.

Я, конечно, запальчиво написала, в спешке, впопыхах, но надеюсь, вы поймёте и простите некоторый сумбур.

Подкрепляю написанное цитатами из бунинской «Деревни».
Читать и конспектировать:))


***

- Господи боже, что за край! Чернозем на полтора аршина, да какой! А пяти лет не проходит без голода. Город на всю Россию славен хлебной торговлей, — ест же этот хлеб досыта сто человек во всем городе. А ярмарка? Нищих, дурачков, слепых и калек, — да все таких, что смотреть страшно и тошно, — прямо полк целый!

- Подымая тучи пыли, гнали лошаденок пьяные мужики, возвращавшиеся с ярмарки, — рыжие, сивые, черные, но все одинаково безобразные, тощие и лохматые. И, обгоняя их гремящие телеги, Тихон Ильич мотал головой:
— У, нищеброды, пропади вы пропадом!
За заставой, где свернуло шоссе в сторону, где отстали гремящие телеги и охватила тишина, простор и зной степи, опять почувствовал он, что все-таки самое главное на свете — «дело». Эх, и нищета же кругом! Дотла разорились мужики, трынки не осталось в оскудевших усадьбишках, раскиданных по уезду... Хозяина бы сюда, хозяина!

- Тихон Ильич орал еще неистовее, стараясь заглушить шорника:
— А-а! Вот как! Навострился, бродяга, у агитаторов? Насобачился?
И шорник цепко, на лету, ловил его слова.
— Ты бродяга-то! — вопил он, наливаясь кровью. — Ты, дурак седой! Ай я сам не знаю, сколько земли-то у тебя? Сколько, кошкодер? Двести? А у меня — черт! — у меня ее и всей-то с твое крыльцо! А почему? Кто ты такой? Кто ты такой есть, спрашиваю я тебя? Из каких таких квасов?

— Да-а, хороши, нечего сказать! Доброта неописанная! Историю почитаешь — волосы дыбом станут: брат на брата, сват на свата, сын на отца, вероломство да убийство, убийство да вероломство... Былины — тоже одно удовольствие: «распорол ему груди белые», «выпускал черева на´ землю»... Илья, так тот своей собственной родной дочери «ступил на леву ногу и подернул за праву ногу»... А песни? Все одно, все одно: мачеха — «лихая да алчная», свекор — «лютый да придирчивый», «сидит на палате, ровно кобель на канате», свекровь опять-таки «лютая», «сидит на печи; ровно сука на цепи», золовки — непременно «псовки да кляузницы», деверья — «злые насмешники», муж — «либо дурак, либо пьяница», ему «свекор-батюшка вялит жану больней бить, шкуру до пят спустить», а невестушка этому самому батюшке «полы мыла — во щи вылила, порог скребла — пирог спекла», к муженьку же обращается с такой ре «Встань, постылый, пробудися, вот тебе помои — умойся, в тебе онучи — утрися, вот тебе обрывок — удавися»... A прибаутки наши, Тихон Ильич! Можно ли выдумать грязней похабнее! А пословицы! «За битого двух небитых дают»... «Простота хуже воровства»...
— Значит, по-твоему, нищим-то лучше жить? — насмешливо спросил Тихон Ильич.
И Кузьма радостно подхватил его слова:
— Ну, вот, вот! Нету во всем свете голее нас, да зато и нету охальнее на эту самую голь. Чем позлей уязвить? Бедностью! «Черт! Тебе лопать нечего...»

- «Не до леригии нам, свиньям!» — подумал он и, как бы оправдываясь перед кем-то, грубо прибавил: — Поживи-ка у деревни, похлебай-ка кислых щей!

— Да неужели так и в других странах?
Нет, не может того быть. Бывали знакомые за границей, — например, купец Рукавишников, — рассказывали... Да и без Рукавишникова можно сообразить. Взять хоть русских немцев или жидов: все ведут себя дельно, аккуратно, все друг друга знают, все приятели, — и не только по пьяному делу, — все помогают друг другу; если разъезжаются — переписываются, портреты отцов, матерей, знакомых из семьи в семью передают; детей учат, любят, гуляют с ними, разговаривают, как с равными, — вот вспомнить-то ребенку и будет что. А у нас все враги друг другу, завистники, сплетники, друг у друга раз в год бывают, мечутся как угорелые, когда нечаянно заедет кто, кидаются комнаты прибирать... Да что! Ложки варенья жалеют гостю! Без упрашиваний гость лишнего стакана не выпьет...

- Поблизости помещики такая голь, что без хлеба по три дня сидят, последние ризы с икон продали, разбитого стекла вставить, крышу поправить не на что; окна подушками затыкают, а по полу, как дождь, лотки и ведра расставляют, — сквозь потолки как сквозь решета льет...

— Сухоносый... Много лет не выходил из головы Кузьмы этот гнусный слободской старик, все имущество которого заключалось в загаженном клопами тюфяке и съеденном молью салопе, — в наследстве после жены. Он побирался, болел, голодал, ютился за полтинник в месяц в углу у торговки из «обжорного ряда» и, по мнению ее, мог отлично поправить свои обстоятельства продажей наследства. Но он дорожил им как зеницей ока — и, конечно, совсем не в силу нежных чувств к покойной: оно давало ему сознание, что у него есть, не в пример прочим, имущество. Ему казалось, что стоит оно дьявольски дорого: «Нынче таких салопов-то уж нетути!» Он не прочь, совсем не прочь был продать его. Но ломил такие нелепые цены, что в столбняк приводил покупателей... И Кузьма очень хорошо понимал эту слободскую трагедию.

- Кузьма даже плечами вздернул: черт знает что в этих степных головах! «А богатство-то какое!» — думал он, мучительно сидя с поднятыми коленями на голом дне телеги, на клоке соломы, крытом веретьем, и оглядывая улицу. Чернозем-то какой! Грязь на дорогах — синяя, жирная, зелень деревьев, трав, огородов — темная, густая... Но избы — глиняные, маленькие, с навозными крышами. Возле изб — рассохшиеся водовозки. Вода в них, конечно, с головастиками... Вот богатый двор. Старая рига на гумне. Варок, ворота, изба — все под одной крышей, под старновкой в начес. Изба кирпичная, в две связи, простенки разрисованы мелом: на одном — палочка и по ней вверх — рогульки, — елка, на другом что-то вроде петуха; окошечки тоже окаймлены мелом — зубцами. «Творчество! — ухмыльнулся Кузьма. — Пещерные времена, накажи бог, пещерные!» На дверях пунек — кресты, написанные углем, у крыльца — большой могильный камень, — видно, дед или бабка про смерть приготовили... Да, двор богатый. Но грязь кругом по колено, на крыльце лежит свинья. Окошечки — крохотные, и в жилой половине избы небось темнота, вечная теснота: полати, ткацкий стан, здоровенная печь, лохань с помоями... А семья большая, детей много, зимой — ягнята, телята... И сырость, угар такой, что зеленый пар стоит (это «богатый двор»!) А дети хнычут — и орут, получая подзатыльники; невестки ругаются — «чтоб тебя громом расшибло, сука подворотная!» — желают друг другу «подавиться куском на Велик день»; старушонка-свекровь поминутно швыряет ухваты, миски, кидается на невесток, засучивая темные жилистые руки, надрывается от визгливой брани, брызжет слюной и проклятиями то на одну, то на другую... Зол, болен и старик, изнурил всех наставлениями...

- — Что ж делать-то, — говорила она, легонько вздыхая. — Бедность была лютая, хлебушка и в новину не хватало. Мужик меня, правду надо сказать, любил, да ведь покоришься. Целых три воза ржи дал за меня барин. «Как же быть-то?» — говорю мужику. — «Видно, иди», — говорит. Поехал за рожью, таскает мерку за меркой, а у самого слезы кап-кап, кап-кап...
Днем работала она не покладая рук, по ночам штопала, шила, воровала щиты на чугунке. Раз, поздно вечером, выехал Кузьма к Тихону Ильичу, поднялся на изволок и обмер от страха: над потонувшими во мраке пашнями, на чуть тлеющей полосе заката росло и плавно неслось на Кузьму что-то черное, громадное...
— Кто это? — слабо крикнул он, натягивая вожжи.
— Ой! — слабо, в ужасе крикнуло и то, что так быстро и плавно росло в небе, и с треском рассыпалось.
Кузьма очнулся — и сразу узнал в темноте Однодворку. Это она бежала на него на своих легких босых ногах, согнувшись, взгромоздив на себя два саженных щита — из тех, что ставят зимой вдоль чугунки от заносов. И, оправившись, с тихим смехом зашептала:
— Напугали вы меня до смерти. Бежишь так-то ночью — дрожишь вся, а что ж делать-то? Вся деревня топится ими, только тем и спасаемся...

http://ilibrary.ru/text/474/index.html


Adriaen van de Velde (1636-1672).


Федор Васильев. Землянка.

А начинали мы с немцами одинаково…